Семен Семеныч. Дальше-то что?

Иван Матвеич. Наученный опытом, представляю из себя пример величия и смирения перед судьбой. Стану поучать праздную толпу. Буду, так сказать, кафедрой, с которой начну поучать человечество! Даже одни-единственные сведения, которые могу сообщить об обитаемом мною чудовище, - драгоценны. И потому не только не ропщу на давешний случай, но твердо надеюсь на блистательнейшую из карьер. Несомненно, изобрету что-нибудь оригинальное, чего доселе не мог за недосугом по службе и в пошлых развлечениях света. Но к делу. Как жена? Как моя "милая нелепость"?

Семен Семеныч (кривя душой). Скорбит и плачет. Ночь не спала - капли принимала, пасьянсом утешалась. Вздыхает по тебе бедняжка.

Иван Матвеич. Имею на нее особые виды. Если я буду знаменит здесь, то я хочу, чтобы она была знаменита там.

Семен Семеныч (в полном смятении). Что ты имеешь в виду, Иван Матвеич? Ты, в твоем безвыходном положении?!

Иван Матвеич. Вот оно-то как раз и открывает передо мной все горизонты.

Семен Семеныч. О каких горизонтах ты говоришь?

Иван Матвеич. Ученые, поэты, государственные мужи после беседы со мной в этом крокодильнике будут посещать по вечерам салоны Елены Ивановны, моей законной супруги. С будущей недели у нее обязательно должны начаться приемы. А так как прием должен ограничиваться одним чаем и двумя нанятыми лакеями, то тут и разговору быть не может. И здесь и там будут говорить обо мне. Давно, ох как давно жаждал я случая, чтобы все заговорили обо мне, но не мог достигнуть этого, скованный малым значением в обществе и недостаточным чином. Теперь же все это достигнуто каким-нибудь самым обыкновенным глотком крокодила.

Семен Семеныч. Вот, оказывается, о чем ты мечтаешь?

Иван Матвеич. Это уже не мечта, а реальность, друг мой! Каждое слово мое будет выслушиваться, каждое изречение обдумываться, передаваться из уст в уста, переводиться на многие языки и печататься! Уж я задам себя знать! Поймут наконец, каким способностям дали исчезнуть в недрах крокодила. Ты меня слушаешь?